Шурик сидит на скамейке в парке, и его глаза светятся особым, немного отстранённым блеском, будто он видит не проходящих мимо людей, а кадры из собственного прошлого. Он ловит взгляды случайных прохожих и начинает рассказывать, его голос, то тихий и задумчивый, то восторженный и громкий, рисует в воздухе историю, столь невероятную, что поначалу кажется вымыслом. Но искренность, с которой он произносит каждое слово, заставляет остановиться и прислушаться. Это история о любви, самой настоящей и всепоглощающей, которую он встретил, будучи ещё молодым студентом. Он описывает её, свою Нину, с такой нежностью и подробностью, будто она стоит здесь, рядом. Она была не просто студенткой, она была воплощением самой эпохи – комсомолкой, активной, принципиальной, с горящими идеями глазами, и при этом – просто красавицей, чья улыбка, по его словам, могла осветить самый хмурый ленинградский день. Шурик погружает слушателей в мир лабораторных работ и студенческих собраний, где эта любовь зародилась среди графиков, конспектов и пламенных споров о будущем. Он рассказывает не просто о романтических свиданиях, а о совместном горении общим делом, о том, как они вдвоём могли ночами напролёт работать над каким-нибудь проектом, и как её присутствие превращало рутину в праздник. История обретает драматические обороты, когда на пути их идеальных чувств встают суровые испытания – разлука, вызванная распределением после института, непонимание со стороны строгих родителей Нины, считавших Шурика непрактичным мечтателем. Он с мучительной точностью описывает момент их расставания на вокзале, холодный дождь, стучащий по крышам вагонов, и её лицо за стеклом, которое он больше никогда не увидит. Но даже эта потеря в его рассказе не кажется окончательной, потому что он верит, что такая любовь не может просто исчезнуть. Шурик заканчивает свой монолог, глядя куда-то вдаль, и в его словах звучит не горечь, а светлая, почти философская грусть. Он говорит, что Нина навсегда осталась для него не просто девушкой из прошлого, а символом самой юности, самой чистой веры в лучшее и той самой красоты, которая, однажды войдя в жизнь, освещает её навсегда, даже будучи безвозвратно утраченной. Прохожие, заслушавшись, расходятся, унося с собой частицу этой странной и прекрасной истории, а Шурик остаётся на скамейке, готовый снова и снова делиться своим самым сокровенным воспоминанием, находя в этом утешение и смысл.